Неточные совпадения
Но день протек, и
нет ответа.
Другой настал: всё
нет, как
нет.
Бледна как тень, с утра одета,
Татьяна ждет: когда ж ответ?
Приехал Ольгин обожатель.
«Скажите: где же ваш приятель? —
Ему
вопрос хозяйки был. —
Он что-то нас совсем забыл».
Татьяна, вспыхнув, задрожала.
«Сегодня быть он обещал, —
Старушке Ленский отвечал, —
Да, видно, почта задержала». —
Татьяна потупила взор,
Как будто слыша злой укор.
—
Нет дома, — прервала ключница, не дожидаясь окончания
вопроса, и потом, спустя минуту, прибавила: — А что вам нужно?
— А вы думали
нет? Подождите, я и вас проведу, — ха, ха, ха!
Нет, видите ли-с, я вам всю правду скажу. По поводу всех этих
вопросов, преступлений, среды, девочек мне вспомнилась теперь, — а впрочем, и всегда интересовала меня, — одна ваша статейка. «О преступлении»… или как там у вас, забыл название, не помню. Два месяца назад имел удовольствие в «Периодической речи» прочесть.
Вымылся он в это утро рачительно, — у Настасьи нашлось мыло, — вымыл волосы, шею и особенно руки. Когда же дошло до
вопроса: брить ли свою щетину иль
нет (у Прасковьи Павловны имелись отличные бритвы, сохранившиеся еще после покойного господина Зарницына), то
вопрос с ожесточением даже был решен отрицательно: «Пусть так и остается! Ну как подумают, что я выбрился для… да непременно же подумают! Да ни за что же на свете!
—
Нет, ты стой; я тебе задам
вопрос. Слушай!
Раскольников, говоря это, хоть и смотрел на Соню, но уж не заботился более: поймет она или
нет. Лихорадка вполне охватила его. Он был в каком-то мрачном восторге. (Действительно, он слишком долго ни с кем не говорил!) Соня поняла, что этот мрачный катехизис [Катехизис — краткое изложение христианского вероучения в виде
вопросов и ответов.] стал его верой и законом.
Нет!
нет! пускай умен, час от часу умнее,
Но вас он сто́ит ли? вот вам один
вопрос.
Это уже не
вопрос о том, ошибкой или
нет полюбила она его, Обломова, а не ошибка ли вся их любовь, эти свидания в лесу, наедине, иногда поздно вечером?
— Как не жизнь! Чего тут
нет? Ты подумай, что ты не увидал бы ни одного бледного, страдальческого лица, никакой заботы, ни одного
вопроса о сенате, о бирже, об акциях, о докладах, о приеме у министра, о чинах, о прибавке столовых денег. А всё разговоры по душе! Тебе никогда не понадобилось бы переезжать с квартиры — уж это одно чего стоит! И это не жизнь?
— Как не быть: опора в жизни! А
нет ее, так и без
вопросов тошно жить!
— О
нет! — с важностью заметил он. — Это не давешний
вопрос, теперь он имеет другой смысл: если я останусь, то… на каких правах?
Она боялась впасть во что-нибудь похожее на обломовскую апатию. Но как она ни старалась сбыть с души эти мгновения периодического оцепенения, сна души, к ней нет-нет да подкрадется сначала греза счастья, окружит ее голубая ночь и окует дремотой, потом опять настанет задумчивая остановка, будто отдых жизни, а затем… смущение, боязнь, томление, какая-то глухая грусть, послышатся какие-то смутные, туманные
вопросы в беспокойной голове.
— Не могу не сомневаться, — перебил он, — не требуйте этого. Теперь, при вас, я уверен во всем: ваш взгляд, голос, все говорит. Вы смотрите на меня, как будто говорите: мне слов не надо, я умею читать ваши взгляды. Но когда вас
нет, начинается такая мучительная игра в сомнения, в
вопросы, и мне опять надо бежать к вам, опять взглянуть на вас, без этого я не верю. Что это?
Все это отражалось в его существе: в голове у него была сеть ежедневных, ежеминутных соображений, догадок, предвидений, мучений неизвестности, и все от
вопросов, увидит или не увидит он ее? Что она скажет и сделает? Как посмотрит, какое даст ему поручение, о чем спросит, будет довольна или
нет? Все эти соображения сделались насущными
вопросами его жизни.
— А! Это расплата за Прометеев огонь! Мало того что терпи, еще люби эту грусть и уважай сомнения и
вопросы: они — переполненный избыток, роскошь жизни и являются больше на вершинах счастья, когда
нет грубых желаний; они не родятся среди жизни обыденной: там не до того, где горе и нужда; толпы идут и не знают этого тумана сомнений, тоски
вопросов… Но кто встретился с ними своевременно, для того они не молот, а милые гости.
— Что ж? примем ее как новую стихию жизни… Да
нет, этого не бывает, не может быть у нас! Это не твоя грусть; это общий недуг человечества. На тебя брызнула одна капля… Все это страшно, когда человек отрывается от жизни… когда
нет опоры. А у нас… Дай Бог, чтоб эта грусть твоя была то, что я думаю, а не признак какой-нибудь болезни… то хуже. Вот горе, перед которым я упаду без защиты, без силы… А то, ужели туман, грусть, какие-то сомнения,
вопросы могут лишить нас нашего блага, нашей…
Спрашивать ей было не у кого. У тетки? Но она скользит по подобным
вопросам так легко и ловко, что Ольге никогда не удалось свести ее отзывов в какую-нибудь сентенцию и зарубить в памяти. Штольца
нет. У Обломова? Но это какая-то Галатея, с которой ей самой приходилось быть Пигмалионом.
И главное, все это делалось покойно: не было у него ни опухоли у сердца, ни разу он не волновался тревогой о том, увидит ли он хозяйку или
нет, что она подумает, что сказать ей, как отвечать на ее
вопрос, как она взглянет, — ничего, ничего.
— Ты смотришь на меня, — сказала она, — и думаешь, могу ли я быть счастлива в моем положении? Ну, и что ж! Стыдно признаться; но я… я непростительно счастлива. Со мной случилось что-то волшебное, как сон, когда сделается страшно, жутко, и вдруг проснешься и чувствуешь, что всех этих страхов
нет. Я проснулась. Я пережила мучительное, страшное и теперь уже давно, особенно с тех пор, как мы здесь, так счастлива!.. — сказала она, с робкою улыбкой
вопроса глядя на Долли.
—
Нет, это другой
вопрос; я готов признать, что они полезны. Но всякое приобретение, не соответственное положенному труду, нечестно.
— Разве я не вижу, как ты себя поставил с женою? Я слышал, как у вас
вопрос первой важности — поедешь ли ты или
нет на два дня на охоту. Всё это хорошо как идиллия, но на целую жизнь этого не хватит. Мужчина должен быть независим, у него есть свои мужские интересы. Мужчина должен быть мужествен, — сказал Облонский, отворяя ворота.
Старший брат, всегда уважавший суждения меньшего, не знал хорошенько, прав ли он или
нет, до тех пор, пока свет не решил этого
вопроса; сам же, с своей стороны, ничего не имел против этого и вместе с Алексеем пошел к Анне.
— Определить, как вы знаете, начало туберкулезного процесса мы не можем; до появления каверн
нет ничего определенного. Но подозревать мы можем. И указание есть: дурное питание, нервное возбуждение и пр.
Вопрос стоит так: при подозрении туберкулезного процесса что нужно сделать, чтобы поддержать питание?
—
Нет, ты постой, постой, — сказал он. — Ты пойми, что это для меня
вопрос жизни и смерти. Я никогда ни с кем не говорил об этом. И ни с кем я не могу говорить об этом, как с тобою. Ведь вот мы с тобой по всему чужие: другие вкусы, взгляды, всё; но я знаю, что ты меня любишь и понимаешь, и от этого я тебя ужасно люблю. Но, ради Бога, будь вполне откровенен.
Он думал о том, что Анна обещала ему дать свиданье нынче после скачек. Но он не видал ее три дня и, вследствие возвращения мужа из-за границы, не знал, возможно ли это нынче или
нет, и не знал, как узнать это. Он виделся с ней в последний раз на даче у кузины Бетси. На дачу же Карениных он ездил как можно реже. Теперь он хотел ехать туда и обдумывал
вопрос, как это сделать.
—
Нет, нисколько! — с досадой на этот
вопрос отвечал Николай. — Напиши ему, чтоб он прислал ко мне доктора.
— Совсем
нет: в России не может быть
вопроса рабочего. В России
вопрос отношения рабочего народа к земле; он и там есть, но там это починка испорченного, а у нас…
— Тени
нет у вас, вот что горе, — заметил Аркадий, не отвечая на последний
вопрос.
«
Нет, она совершенно не похожа на женщину, какой я ее видел в Петербурге», — думал Самгин, с трудом уклоняясь от ее настойчивых
вопросов.
— На все
вопросы, Самгин, есть только два ответа: да и
нет. Вы, кажется, хотите придумать третий? Это — желание большинства людей, но до сего дня никому еще не удавалось осуществить его.
«Ребячливо думаю я, — предостерег он сам себя. — Книжно», — поправился он и затем подумал, что, прожив уже двадцать пять лет, он никогда не испытывал нужды решить
вопрос: есть бог или —
нет? И бабушка и поп в гимназии, изображая бога законодателем морали, низвели его на степень скучного подобия самих себя. А бог должен быть или непонятен и страшен, или так прекрасен, чтоб можно было внеразумно восхищаться им.
Он читал Бокля, Дарвина, Сеченова, апокрифы и творения отцов церкви, читал «Родословную историю татар» Абдул-гази Багодур-хана и, читая, покачивал головою вверх и вниз, как бы выклевывая со страниц книги странные факты и мысли. Самгину казалось, что от этого нос его становился заметней, а лицо еще более плоским. В книгах
нет тех странных
вопросов, которые волнуют Ивана, Дронов сам выдумывает их, чтоб подчеркнуть оригинальность своего ума.
На этот
вопрос он не нашел ответа и задумался о том, что и прежде смущало его: вот он знает различные системы фраз, и среди них
нет ни одной, внутренне сродной ему.
—
Нет, позвольте! Я — по
вопросу о законности…
— Ну, а — Дмитрий? — спрашивала она. — Рабочий
вопрос изучает? О, боже! Впрочем, я так и думала, что он займется чем-нибудь в этом роде. Тимофей Степанович убежден, что этот
вопрос раздувается искусственно. Есть люди, которым кажется, что это Германия, опасаясь роста нашей промышленности, ввозит к нам рабочий социализм. Что говорит Дмитрий об отце? За эти восемь месяцев —
нет, больше! — Иван Акимович не писал мне…
— Никого
нет? — спросил он, покосившись на ширму, скрывавшую кровать, и по его
вопросу Самгин понял: случилось что-то неприятное.
Взяв газету, он прилег на диван. Передовая статья газеты «Наше слово» крупным, но сбитым шрифтом, со множеством знаков
вопроса и восклицания, сердито кричала о людях, у которых «
нет чувства ответственности пред страной, пред историей».
— Очень богатый край, но — в нем
нет хозяина, — уверенно ответил он на
вопрос Клима: понравилось ли ему Закавказье? И спросил: — Вы — были там?
Делая все это, он подумал, что на
вопрос Дронова можно ответить и да и
нет, но — в обоих случаях Дронов потребует мотивации.
— Мне поставлен
вопрос: что делать интеллигенции? Ясно: оставаться служащей капиталу, довольствуясь реформами, которые предоставят полную свободу слову и делу капиталистов. Так же ясно: идти с пролетариатом к революции социальной. Да или
нет, третье решение логика исключает, но психология — допускает, и поэтому логически беззаконно существуют меньшевики, эсеры, даже какие-то народные социалисты.
— Должно быть, схулиганил кто-нибудь, — виновато сказал Митрофанов. — А может, захворал.
Нет, — тихонько ответил он на осторожный
вопрос Самгина, — прежним делом не занимаюсь. Знаете, — пред лицом свободы как-то уж недостойно мелких жуликов ловить. Праздник, и все лишнее забыть хочется, как в прощеное воскресенье. Притом я попал в подозрение благонадежности, меня, конечно, признали недопустимым…
—
Вопросы, на которые у нас
нет иных ответов, кроме книжных, — пренебрежительно закончила Марина его фразу.
— Этому
вопросу нет места, Иван. Это — неизбежное столкновение двух привычек мыслить о мире. Привычки эти издревле с нами и совершенно непримиримы, они всегда будут разделять людей на идеалистов и материалистов. Кто прав? Материализм — проще, практичнее и оптимистичней, идеализм — красив, но бесплоден. Он — аристократичен, требовательней к человеку. Во всех системах мышления о мире скрыты, более или менее искусно, элементы пессимизма; в идеализме их больше, чем в системе, противостоящей ему.
Провинциальный кадет Адвокатов поставил
вопрос: «Есть ли у нас демократия в европейском смысле слова?» — и в полчаса доказал, что демократии в России —
нет.
—
Нет, — серьезно и быстро возразил Харламов. — Я не сказал, что именно об этих
вопросах. Он — о различных мелочах жизни, интересных солдатам.
Стародум. Оттого, мой друг, что при нынешних супружествах редко с сердцем советуют. Дело в том, знатен ли, богат ли жених? Хороша ли, богата ли невеста? О благонравии
вопросу нет. Никому и в голову не входит, что в глазах мыслящих людей честный человек без большого чина — презнатная особа; что добродетель все заменяет, а добродетели ничто заменить не может. Признаюсь тебе, что сердце мое тогда только будет спокойно, когда увижу тебя за мужем, достойным твоего сердца, когда взаимная любовь ваша…
Все-таки этот раз Грэй встретил
вопросы в физиономиях; самый тупой матрос отлично знал, что
нет надобности производить ремонт в русле лесной реки.
Чиновник переводил мой
вопрос на ответ тагала — «
нет». «Их так немного делают, что в магазин они и не поступают», — сказал он.
Энергические и умные меры Смита водворили в колонии мир и оказали благодетельное влияние на самих кафров. Они, казалось, убедились в физическом и нравственном превосходстве белых и в невозможности противиться им, смирились и отдались под их опеку. Советы, или, лучше сказать, приказания, Смита исполнялись — но долго ли, вот
вопрос! Была ли эта война последнею? К сожалению,
нет. Это была только вторая по счету: в 1851 году открылась третья. И кто знает, где остановится эта нумерация?
В этой, по-видимому, сонной и будничной жизни выдалось, однако ж, одно необыкновенное, торжественное утро. 1-го марта, в воскресенье, после обедни и обычного смотра команде, после
вопросов: всем ли она довольна,
нет ли у кого претензии, все, офицеры и матросы, собрались на палубе. Все обнажили головы: адмирал вышел с книгой и вслух прочел морской устав Петра Великого.